Овцы заблеяли затеять ремонт
Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон, и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые люди?»
Ужас оковал всех находившихся в хате. Кум с разинутым ртом превратился в камень; глаза его выпучились, как будто хотели выстрелить; разверстые пальцы остались неподвижными на воздухе. Высокий храбрец в непобедимом страхе подскочил под потолок и ударился головою об перекладину; доски посунулись, и попович с громом и треском полетел на землю. «Ай! ай! ай!» — отчаянно закричал один, повалившись на лавку в ужасе и болтая на ней руками и ногами. «Спасайте!» — горланил другой, закрывшись тулупом. Кум, выведенный из своего окаменения вторичным испугом, пополз в судорогах под подол своей супруги. Высокий храбрец полез в печь, несмотря на узкое отверстие, и сам задвинул себя заслонкою.
А Черевик, как будто облитый горячим кипятком, схвативши на голову горшок вместо шапки, бросился к дверям и как полоумный бежал по улицам, не видя земли под собою; одна усталость только заставила его уменьшить немного скорость бега.
Сердце его колотилось, как мельничная ступа, пот лил градом. В изнеможении готов уже был он упасть на землю, как вдруг послышалось ему, что сзади кто-то гонится за ним… Дух у него занялся… «Черт! черт!» — кричал он без памяти, утрояя силы, и чрез минуту без чувств повалился на землю. «Черт! черт!» — кричало вслед за ним, и он слышал только, как что-то с шумом ринулось на него. Тут память от него улетела, и он, как страшный жилец тесного гроба, остался нем и недвижим посреди дороги.
— Слышишь, Влас, — говорил, приподнявшись ночью, один из толпы спавшего на улице народа, — возле нас кто-то помянул черта!
— Мне какое дело? — проворчал, потягиваясь, лежавший возле него цыган, — хоть бы и всех своих родичей помянул.
— Но ведь так закричал, как будто давят его!
— Мало ли чего человек не соврет спросонья!
— Воля твоя, хоть посмотреть нужно; а выруби-ка огня!
Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги, два раза осветил себя искрами, будто молниями, раздул губами трут и, с каганцом в руках, обыкновенною малороссийскою светильнею, состоящею из разбитого черепка, налитого бараньим жиром, отправился, освещая дорогу.
— Стой! здесь лежит что-то; свети сюда!
Тут прислало к ним еще несколько человек.
— Так, как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!
— Ну вот, это ж то и есть черт!
Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу.
— Баба взлезла на человека; ну, верно, баба эта знает, как ездить! — говорил один из окружавшей толпы.
— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая черепок из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, — какую шапку надел на себя этот добрый молодец!
Увеличившийся шум и хохот заставили очнуться наших мертвецов, Солопия и его супругу, которые, полные прошедшего испуга, долго глядели в ужасе неподвижными глазами на смуглые лица цыган: озаряясь светом, неверно и трепетно горевшим, они казались диким сонмищем гномов, окруженных тяжелым подземным паром, в мраке непробудной ночи.
Цур тобi, пек тобi, сатанинське навожденiе![10]
Свежесть утра веяла над пробудившимися Сорочинцами. Клубы дыму со всех труб понеслись навстречу показавшемуся солнцу. Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли, лошади заржали; крик гусей и торговок понесся снова по всему табору — и страшные толки про красную свитку, наведшие такую робость на народ в таинственные часы сумерек, исчезли с появлением утра.
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же знакомый, как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от его порога.
…Поджав хвост, как собака, как Каин затрясся весь; из носа потек табак.
Спереди еще так-сяк, а сзади, ей-же-ей, похож на черта!
Источник
книжкин дом 1 домашний зоопарк
Про собак,
про кошек, мышек,
Для малюсеньких детишек,
Кто читает
без запинки,
Но не буквы,
а картинки
Если лапы вместо рук,
Если самый верный друг,
Если забияка,
Значит друг СОБАКА.
Кто-кто-кто играет лапкой?
Кто-кто-кто мурлычет сладко?
Кто-кто-кто порой бесёнок?
Угадайте-ка! КОТЁНОК.
Где цыплятки? ко-ко-ко,
Возвращайтесь с улицы!
Разве можно, ко-ко-ко
Беспокоить КУРИЦУ.
— К маме! К маме!
завтрак скоро,
Мойте клювики и пух, —
Кукарекал строго-строго
Деткам маленьким ПЕТУХ.
Дома,
в поле,
на дороге —
Это мастер на все ноги.
И когда, порой, несладко,
— Иго-го, — кричит ЛОШАДКА.
Солнце всходит.
Слышно: — Му-у, —
Как не стыдно пастуху-у?
Рано утром в полшестого
Хочет спать ещё КОРОВА.
Такая малышка
у мышки
нора,
Что чуть не застряла в ней
лапа
КОТА
Но эта же норка
Совсем
не малышка,
Когда пролезает
не кошка, а
МЫШКА.
Завизжал от счастья,
Вертится у ног —
Бедненький, соскучился
Без меня
ЩЕНОК.
— Го-го-го, го-го-го,
Шею видно далеко.
— Все смотрите, я, клянусь,
На деревне первый ГУСЬ.
Утром хрюкает ребёнок:
— Мама, кто я?
ПОРОСЁНОК.
Завитушки и колечки
Без начала, без конца.
— Бе-е, — заблеяли
ОВЕЧКИ,
Мама нам нужна —
ОВЦА.
Сын прижался к маме: «Ме-е»,
Нет милей и краше,
Самый сладкий на земле
Мамин сын
БАРАШЕК.
В доме кончилась вода,
Но послышалось: «Иа».
Помахал весёлый хвостик,
За водой поедет
ОСЛИК.
Хвост, как веер, гордый взгляд,
Не одежда, а наряд.
Пусть завидуют вокруг:
Птица важная
ИНДЮК.
— Кря-кря-кря,
но так нельзя —
Бесконечное кря-кря.
Нет покоя ни минутки,
Перестаньте крякать,
УТКИ.
У него рога тупые,
И глаза, смотрите, злые.
— Бе-е, —
Неправда!
Враки!
Козни!
Отвечает сладкий
КОЗЛИК.
Ярмарка перьев
цветная —
красивый!
Но почему же
такой он
ленивый?
Выучил только
одно слово:
— Дай!
Не говорящий почти
ПОПУГАЙ.
Источник
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Воронкова Любовь Федоровна
Книга «Девочка из города»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Огонёк увидел солнце
Серые стояли дни. Тяжёлый сырой туман висел над землёй. Ночи были непроглядны. Только ветер шумел и река бушевала вдали.
И вдруг ударило солнце. Засверкали Грушины спицы, воткнутые в клубок; словно серебряные, засветились ручки у комода; заблестела посуда на полке, и на большой глиняной миске отчётливо проглянули глянцевые синие цветы.
А на подоконниках, затопленных солнцем, свежо и сквозисто зеленели дедушкины сеянцы.
Валентинка была молчалива. Но ей казалось, что начался какой-то необъяснимый длительный праздник. Этот праздник не имел названия, но он был разлит в воздухе, глядел в окна. Она вышла на улицу – праздник был и здесь. Да ещё какой! Снег уже исчез – туман и чёрные ночи согнали его. Синие лужи, словно осколки зеркала, ослепительно сверкали под солнцем. Тонко звенел ручеёк, бегущий через двор. А возле избы на старой берёзе пел скворец. Как он пел! Он словно хотел рассыпаться сам в своих звонких трелях, он даже крылья распускал и весь трепетал от неизбывного счастья.
Дед на усадьбе подправлял изгородь. Он постукивал топором по тонким ольховым жердинкам, подгонял их, прилаживал к высоким кольям, перевязывал мягкой, как волокно, ивовой корой.
Но вот он остановился отчего-то, поднял бороду и глядит в небо. Валентинка сразу встревожилась. Что там? Самолёт? Немецкий?
Дед поманил её пальцем. Валентинка подошла. И – как хорошо! – вместо жёсткого, воющего гула немецких пропеллеров она услышала ещё одну птичью песню. Словно серебряные колокольчики звенели вверху. Словно серебряный дождик падал на землю. Высоко-высоко дрожала в небе маленькая птица.
– Дедушка, кто это? – спросила Валентинка. – Это соловей?
– Это не соловей, – ответил дед, – это самая наша крестьянская птичка. Всегда она с мужиком в поле. Мужик работает, а она над ним поёт, веселит его, радует. Это, Валентинка, жаворонок!
Тотчас вспомнились жаворонки, которых они лепили из теста. Какой же этот? Может, как Таискин – с широкими крыльями и гребешком на голове? Или такой, как был у неё, – с тремя перьями в хвосте? Какие у него перья: синие или красные?
Но нет! В толстой книге был нарисован жаворонок. Маленькая серая птичка с хохолком на голове. Такая же простая серая птица, как воробей.
Ну и пусть как воробей! Пусть совсем простая и совсем серенькая! Всё равно – это самая лучшая птичка на свете!
Среди улицы, подёрнутой яркой зеленью, одна за другой собирались бабы-колхозницы. Сначала две встретились, заговорили и остановились. Потом из соседних дворов подошли. Все поглядывали на тёплое небо, на талый, украшенный лужицами выгон, советовались о чём-то…
– Вроде как пора… Уж вон возле палисадника и крапива выскочила.
– Да, думается, пора… Чего ж томить, пусть прогуляются… Ванька, беги за пастухом!
Вышла мать за калитку:
– Что, бабы, скотину, что ли, выгонять?
– Да вот стоим думаем.
– А чего ж думать? Тепло, хорошо… Да вот председатель идёт… Эй, Василий Никитич, подойди к нам на совет!
Председатель колхоза, крепкий загорелый старик, подошёл к женщинам, снял шапку, поклонился:
– О чём совет идёт?
– О скотине совет. Выгонять не пора ли?
– Ну что ж, хорошо, – ответил Василий Никитич. – Давайте выгонять.
А потом обернулся к Дарье, спросил приветливо:
– Ну как, Дарья, твоя новая дочка: приживается?
– Приживается, – ответила мать.
– Ну, вот и добро, вот и добро! Расти ребятишек, Дарья. А в чём нужда будет – приди скажи. Колхоз поможет.
Мать несколько раз кивнула ему головой:
– Спасибо, Василий Никитич! Спасибо на добром слове!
Решив выгонять скотину, женщины разошлись по дворам.
Таиска выскочила на улицу:
– Валентинка, пойдём смотреть!
Пастух встал на краю деревни и хлопнул длинным кнутом. Словно выстрелил! Потом ещё раз и ещё…
По всей деревне начали открываться скрипучие ворота – впервые после того, как наглухо закрылись осенью. По всей деревне замычали коровы, заблеяли овцы… Вот-то гомон поднялся на улице!
Мать прежде всех выпустила корову Милку. Милка подняла голову, раздула ноздри и заревела, как в трубу затрубила. Сонные глаза её заблестели, будто внутри больших чёрных зрачков зажглось по фонарику.
– Ну иди, иди! – сказала мать, слегка стегая её пучком вербы (такой уж обычай – выгонять скотину в первый день вербой). – Иди и другим давай дорогу!
Милка медленно вышла на улицу и опять затрубила. Соседские коровы отвечали ей.
Мать открыла овчарник – и овцы высыпали всей гурьбой. Ягнята жались к овце и кричали как заведённые, и овца отвечала им. Белогрудый увидел Валентинку, хотел было подбежать к ней, но овцы шарахнулись в сторону, и он бросился за ними, поджав хвост.
Труднее всех было справиться с Огоньком. Он был в такой радости от солнца, от вольного воздуха, от необъятного простора, который вдруг открылся перед ним! Он рвался, бодался, подпрыгивал и бегал по двору – того и гляди, расшибётся об изгородь или об стену. Мать пыталась его успокоить, уговорить. Валентинка тоже упрашивала:
– Ну тише ты, дуралей, ну тише! Ну что ты, сумасшедший, что ли?
Наконец они вдвоём с матерью вывели бычка на улицу. Дорогой он раза два лизнул Валентинку и успел уже намусолить край материного фартука. Но как только он увидел перед собой широкую улицу, так опять вырвался, макнул, бакнул, задрал хвост, разбежался и влетел прямо в пруд. Холодная вода заставила его опомниться. Он выскочил из пруда, покрутил головой. Но тут же, увидев других телят, помчался за ними.
– Вот чучело! – волнуясь, повторяла Валентинка. – Ну, смотрите, все свои белые чулки испачкал!
Скотина медленно проходила по улице. Хозяйки провожали своих коров и овец. Коровы останавливались и пробовали бодаться – надо было разгонять их. Овцы бросались то в один прогон, то в другой – надо было направлять их по дороге.
Открыли двор колхозной фермы. Породистые ярославские тёлочки, белые с чёрным, одна за другой выходили из стойла.
Таиска дёрнула Валентинку:
– Пойдём поближе, посмотрим!
– Да не забодают – мы сзади.
Девочки вышли на середину улицы и тихонько пошли за стадом. Свежий ветерок, прилетевший из леса, веял в лицо. Глубокая тишина, полная затаённой радости, лежала на полях. Неподвижный, сквозной под солнцем, стоял лес. Он словно примолк, он словно прислушивался к чему-то. Что творилось там? Что происходило в его таинственной глубине?
Вдруг сзади, совсем близко, раздался негромкий, но грозный и протяжный рёв.
– Бык! – вскрикнула Таиска и бросилась к дому.
Валентинка оглянулась. Из ворот фермы вышел большой светло-рыжий бык. Он шёл, опустив лобастую голову, и ревел. Острые прямые рога торчали в стороны. Он прошёл несколько шагов, нагнулся и начал рыть рогом землю. Валентинка растерялась. Она стояла на месте и не могла отвести глаза от быка.
– Убегай! – кричала ей Таиска.
Валентинка увидела, как ребятишки бросились врассыпную. Вон и Романок, словно вспугнутый гусёнок, улепётывает к соседям на крыльцо.
Тогда и Валентинка наконец встрепенулась. Она побежала, а бык будто только этого и ждал. Он рявкнул, закрутил головой и двинулся вслед за ней.
Бык пробежал шагов пять и снова остановился. А Валентинка мчалась, охваченная ужасом. Она уже видела, как бык нагоняет её, она слышала прямо за собой его хриплый рёв, чувствовала его огромные рога… И Валентинка закричала, закричала отчаянно:
Она не знала, какую маму она звала на помощь. Может быть, ту, которая умерла. Но из-за коровьих спин выскочила худенькая светло-русая женщина, бросилась ей навстречу, протянула к ней руки:
– Я здесь, дочка! Ко мне, сюда!
Валентинка с размаху обхватила её за шею и крепко прижалась к ней. Опасность миновала. Как бы ни был страшен бык, разве он посмеет подойти к матери?
– Пусть подойдёт! – сказала мать. – А вот палка-то на что?
Источник
Овцы заблеяли затеять ремонт
шорох“: как , пересчитавши по сундукам своим деньги, напялил на себя простыню и начал по-жидовски молиться богу, слышит в окнах шорох. ] Глядь, во всех окнах повыставлялись свиньиные рыла»…
Тут послышался какой неясный звук, похожий весьма на хрюканье свиньи. Все побледнели [Рассказчик побледнел и все гости] Пот выступил на лице [на лбу] рассказчика.
«Что?» произнес в испуге Черевик.
«Ничего. » отвечал кум, дрожа всем телом.
«Ась. » отозвался один из гостей.
«Ты сказал. »
«Нет!»
«Кто ж это хрюкнул!»
«Бог знает, чего мы [вы] переполошились! Никого нет!» Все боязливо стали [начали] обсматриваться вокруг и начали шарить по углам, а Хивря была ни жива, ни мертва. «Эх, вы, бабы, бабы!» произнесла она громко: «вам ли козаковать и быть мужьями! Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости господи, угрешился, а все и метнулись как полуумные». Это привело [заст ] в стыд наших храбрецов и заставило их ободриться. Кум хлебнул из кружки и начал [стал] рассказывать далее. «Жид обмер. Однако ж [Только] свиньиные чудища повылезали и мигом оживили его плетеными тройчатками, заставивши танцевать повыше вот этого сволока. Жид в ноги и признался во всем. Только свитки нельзя было уже воротить скоро. Пана обокрал на дороге какой-то цыган и продал свитку какой-то перекупке; та привезла ее снова на Сорочинскую ярмарку, но уже никто не стал ничего почти покупать у нее с того времени. [Далее было: как показалась] Перекупка долго дивилась [дивилась, дивилась] наконец смекнула [подум ]: верно, это виною всему красная свитка; недаром всегда, когда вздумывалось [а. возьмешь ее в руки, чувствовала б. надевала в. вздумалось] ей надевать, чувствовала [чувствовала она] что ее всё давит [а. давит что-то б. всё что-то давит. Далее было: Вот, в одно утро, когда затопила] Тот же час, ни мало не медля, бросила [кинула] ее в огонь — не горит бесовская одежда! Перекупка умудрилась, подсунула [подкинула ее] в воз одному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обрадовался; только, масла никто и спрашивать не хочет. „Эх, недобрые руки подкинули свитку!“ Схватил топор, изрубил ее в куски. Глядь [Смо ] и лезет один кусок к другому, и снова целая свитка. Перекрестил секиру, хватил в другой раз, куски [и куски] разбросал по всему месту [телу] и уехал. Только с тех пор каждый год и как раз во время ярмарки чорт с свининою мордою ходит по всей площади и собирает куски своей свитки. Теперь, говорят, одного только левого рукава недостает ему. [Далее начато: С тех ] Вот уже будет лет с десяток, как не было на этом месте ярмарки. Да нелегкая дернула теперь комисара… от …» Другая половина слова замерла на устах рассказчика. [«Другая
рассказчика» вписано.]
Окно брякнуло с шумом, стекла, звеня, вылетели вон, и страшная свиньиная рожа выставилась [выглянула] поводя очами, как будто спрашивая: «Что вы тут делаете, добрые люди?»
Цур тоби! пек тоби! Сатанинске навожденiе!
под собой»: бросился, схвативши горшок вместо шапки, бежать и как полуумный очутился посреди улицы] Усталость заставила его, однако ж, уменьшить немного скорость своего бега. Сердце его колотилось как мельничная ступа; пот лил градом. В изнеможении готов он уже был упасть на землю, как вдруг послышалось ему, что сзади кто-то гонится за ним. [Далее было: а. Чорт б. Дыхание зажалось в. ч ] Дух у него занялся. «Чорт! чорт!» кричал он, утроив [удвоив] силы и удирая [бежа] без памяти, и через минуту растянулся бессильно на земле. «Чорт! чорт!» кричало и он слышал [чувствовал] только, как что-то с громом повалилось на него. Тут память от него улетела, и он, как страшный жилец [оби ] тесного гроба, остался [лежал] нем и недвижим посереди дороги.
Цур тоби, пек тоби, сатанинске навожденiе!
говор»: [блеянье] ржание, блеянье, крик, рев, шум] понеслись снова по всему табору, и [Далее начато: народ] страшные слухи [Далее начато: так] про красную свитку, наведшие [а. так много напугавшие б. сильно поде в. произведшие] такой страх на народ в таинственные часы сумерек, казалось, исчезнул вместе с осветившим мир утром. Зевая и потягиваясь, лежал Черевик [Черевик под] у кума под крытым соломою сараем вместе с конями и мешками муки и пшеницы, и даже, кажется, вовсе не имел желания [кажется не хотел долго] расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голосок, так же знакомый, как убежище лени [«убежище лени» вписано. ] благословенная печь его хаты или шинок его дальней родички, находившийся в десяти шагах от родного порога [Вместо «находившийся
порога»: к которому было не больше десяти шагов от порога его хаты.]
«Вставай, вставай!» трещала на ухо [ему на ухо] нежная супруга, дергая его со всей силы за руку. Солопий, вместо ответа, надул щеки и начал болтать руками, подражая барабанному бою. «Сумашедший!» закричала она, уклонясь от замашки руки его, которою чуть-чуть не задел он ее по лицу. Черевик подвелся, протер немного глаза и посмотрел вокруг. «Враг меня возьми, если мне не представилась твоя рожа барабаном, на котором меня, словно [как будто] москаля, заставили выбивать зорю те самые свиньиные рожи, от чьих кнутафьев, [а. от которых кнутафьев так б. от кнутафьев которых] как рассказывал кум, так легко [лихо] плясалось жиду». — «Полно тебе чепуху молоть! Ступай, веди кобылу скорей на продажу. Стыд, приехали на ярмарку, и хоть бы горсть пеньки продали!» [Вместо «приехали
продали»: до сих пор не продали еще ничего] — «Ты ж видишь, что я еще не умывался», продолжал Черевик, зевая [почесы ] и почесывая спину, и стараясь между прочим выиграть время для своей лени. «Вот некстати пришла блажь [захотелось бы ] быть чистоплотным! Когда это за тобою водилось? Ступай! ступай! вот рушник, оботри свою рожу [Написано: можу]». Тут она схватила что-то свернутое в комок и с ужасом бросила на землю [а. наза б. прочь]; это был красный обшлаг из свитки. «Ступай, делай свое дело», повторила она, собравшись с духом, своему покорному супругу, [Вместо «покорному супругу»: сожителю] которого волосы поднялись дыбом и зубы колотились [бились] один о другой. «Будет продажа теперь!» ворчал он сам себе, отвязывая [а. прово б. ведя] кобылу и ведя ее на площадь. «Недаром [Далее начато: у меня на] когда я собирался на эту ярмарку, огниво попало под колесо и волы два раза поворачивали сами домой. [Вместо „сами домой“: домой] Неугомонен [Неугомонный] и чорт проклятый: носил бы уже свитку без одного рукава; так нет, нужно же добрым людям не давать покою. Будь я чорт, чего боже оборони, стал ли бы я таскаться ночью за проклятыми лоскутьями?» Тут философствование нашего Черевика прервано было толстым и резким голосом: «А что продаешь, добрый человек?» Перед ним стоял [Далее было: высокий] знакомый нам высокий цыган. Продавец наш помолчал, посмотрел на него с ног до головы [Далее начато: а. я не выпуская узды б. и не выпуская из рук узды [и сказал с спокойным видом, не останавливаясь и не выпуская из рук узды:
«Сам видишь, что продаю».
«Ремешки?» спросил цыган, поглядывая на находившуюся в руках его узду.
«Да, ремешки. Если только кобыла похожа на ремешки». [Далее начато: Ты ее]
«Однако ж, чорт возьми, земляк, ты, видно, ее соломою кормишь!»
«Соломою?» Тут Черевик хотел было потянуть узду, чтобы провесть свою кобылу и обличить во лжи бесстыдного [«и обличить во лжи бесстыдного» вписано. ] но рука его с необыкновенною легкостью чуть не ударилась в подбородок: вместо кобылы одна перерезанная узда в ней и к ней привязан был [Вместо «чуть
привязан был»: чуть было не ударила его по затылку: одна перерезанная узда оставалась и к ней привязан] … Волосы его поднялись дыбом! — кусок красного рукава! Три раза плюнув [Плюнув три раза] крестясь и махая руками, [Написано: рукавами] побежал он опрометью от нежданного подарка и быстрее парубка пропал в толпе.
Чим, люди добрые, я винен перед вами?
За що глузуете вы надо мною так?
За що, за що? тай попустыв патiоки,
Патiоки гирких слиз, узявшися за боки.
кобылу“: кто видал на свете поклеп, да еще будто бы украл у самого себя кобылу. ] Видно, нам, кум, на роду уже написано быть горемыками». — «Горе [Далее было: сиротам] бедным нам, сиротам!» Тут оба кума принялись всхлипывать навзрыд, рассуждая о суете мира сего. [Далее было: Как вдруг, вошедший в это время потихоньку Грицько помешал излиянию горести] «Что это с тобою, Солопий?» сказал вошедший в это время Грицько. «Кто это так связал тебя?» — «А, здорово, Охримов сын!» вскричал Солопий, обрадовавшись. «Слава богу, хоть тебя удалось мне видеть. Вот, как видишь, наказал бог, видно, за то, что провинился пред тобою. Прости, добрый человек! Ей богу, рад бы был сделать. Что прикажешь. В старухе моей дьявол сидит…» [Далее было: «Что ж», прервал его другой узник] — «Полно, Солопий, говорить об этом. Что было, было [то про ]», говорил парубок: «не злюсь я. Ты можешь снова свести дело на лад… свадьбу [сегодня свадьбу] да и попируем так, чтобы и дальние люди знали!» — «Славно, ай [ей] славно!» сказал Черевик, ударив : «чорт возьми, если мне не так же стало весело, как когда бы [как будто] мою старуху [ведьму] москали увезли! Да что смотреть, годится или негодится так! Сегодня свадьба да и концы в воду!» — «Смотри ж, Солопий: через час я буду к тебе, а теперь ступай, там ожидают тебя покупщики твоей пшеницы и кобылы».
«Как! Разве кобыла нашлась?»
«Нашлась!»
Черевик от радости остался неподвижен, глядя вслед уходившему Грицьку.
«Что, Грицько, худо мы сделали свое дело?» сказал высокий цыган спешившему парубку: «Волы мои теперь?»
«Твои! твои!»
Не бiйся, матинко, не бiйся,
В червоные чобитки обуйся,
Топчи вороги
Пид ноги,
Щоб твои пидкивки
Брязчалы,
Щоб твои вороги
Мовчалы.
головы» вписано. ] Иногда вдруг легкая улыбка трогала [подымала] ее алые губки, и какое-то радостное чувство подымало темные ее брови, то снова облако задумчивости опускалось на ее карые светлые очи. «Ну, что, если не сбудется то, что говорил он?» шептала она с каким-то выражением сомнения на лице своем. «Ну, что, если меня не выдадут? [Далее было: да и только] Ну, что если… Нет, нет, этого не будет [никогда не будет]! Мачиха делает всё, что только ей вздумается: разве и я [и я не женщина, разве] не могу сделать того, что мне вздумается? [Далее было: Вот какие еще новости] Упрямства-то и у меня достанет. Как же он хорош! Как чудно горят его черные очи! Всё бы смотрела на него [в глаза]! Как идет к нему белая свитка! Жаль, что у него не слишком яркой пояс; ну, да я ему вытку после из шленской шерсти [шерст ] а может быть даже из гарусу», возбученясь продолжала, вынимая из-за пазухи маленькое зеркало, обклеенное красною бумагою [Вместо «маленькое
бумагою»: карманное зеркало] и глядясь в него с тайным удовольствием: «когда я встречусь тогда с ней, я ей ни за что не поклонюсь, хоть она себе тресни. Нет, мачиха, полно [полно бить] тогда бить тебе свою падчерицу. Скорее [Далее было: после дождя зацветет] на камне песок взойдет и дуб будет [а. будет б. станет в. голо ] гнуться в воду, чем [нежели] я тебе кивну головою. Да, [Далее начато: вот тебе] я и позабыла примерить к себе очипок, посмотреть, как то он идет ко мне?» Тут встала она и, держа в руках зеркальце и наклонясь к нему головою, трепетно шла по хате, [Далее начато: видя под собою] как будто бы опасаясь [опасаясь беспрестанно] упасть, видя под собою, вместо полу, потолок с накладенными под ним досками, с которых низринулся попович, и полки, уставленные горшками. «Что я, в самом деле, как будто дитя маленькое» [маленькое дитя] вскричала она, смеясь: «боюсь ступить ногою!» И начала притопывать ногами, всё чем далее, смелее, смелее, наконец, левая рука ее опустилась и уперлась в бок, и она пошла танцовать, держа [всё же держа] перед собою зеркало, напевая любимую свою песню:
Зелененькiй барвиночку,
Стелися низенько!
А ты, мылый, чернобрывый,
Присунься блызенько!
Источник