Рейс «Александра Сибирякова» 1932 г. (Севморпуть без зимовок)
Posted By: admin 8 декабря, 2007
17 декабря 2007 г. исполняется 75 лет со дня образования Главного управления Северного морского пути (ГУСМП). Оно было организовано для оборудования пути от Белого моря до Берингова пролива и обеспечения безопасности плавания по нему. В задачи ГУСМП, в числе прочих, входило изучение берегов, определение глубин, нахождение бухт, якорных стоянок и подходящих мест для посадки аэропланов, составление карт, оборудование фарватеров знаками и маяками, построение сети метеорологических станций и организация воздушной разведки. Задачи такого масштаба стали в повестку времени, когда была реально подтверждена сама возможность сквозного плавания по всей трассе хотя бы за период одной навигации. К этому стремилось не одно поколение полярных мореплавателей, но первыми сумели пройти трассу без зимовки моряки ледокольного парохода «Александр Сибиряков». Можно сказать, этот легендарный рейс и положил начало деятельности Главсевморпути.
Идея плавания через Северо-Восточный проход (так до начала ХХ века именовался Севморпуть) принадлежала русскому дипломату Дмитрию Герасимову. Он обсуждал ее с итальянским ученым Павлом Иовием Новокомским во время своего пребывания в Риме. В «Книге о посольстве Василия к Клименту VII», изданной в 1537 г., Павел Иовий приводит сведения о России, полученные от Герасимова, и сообщает следующее: «Однако достаточно хорошо известно, что Двина, увлекая бесчисленные реки, несется в стремительном течении к северу и что море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китая, если в промежутке не встретится какой-нибудь земли». Это, по-видимому, первое письменное упоминание о Северо-Восточном проходе.
Первую попытку пройти вдоль русских берегов морским путем из Европы в Индию и Китай предприняли европейцы в 1553 г. Экспедицию организовали предприимчивые лондонские купцы. Но, не обладая практическими навыками полярного мореплавания, англичане оказались обреченными на гибель. Из трех судов экспедиции Уиллоуби и Ченслера два погибло, третье достигло только устья Северной Двины.
Мореходы же русского Севера уже с XVI столетия владели секретами прохождения многих морских трасс в Баренцевом, Карском, Норвежском и Гренландском морях. Морской путь между Леной и Колымой использовался с XVII века.
Но только в 1878-1879 гг. весь Северо-Восточный проход был пройден. Первое сквозное плавание с запада на восток с одной зимовкой удалось шведу Норденшельду. В обратном направлении, с востока на запад, в 1914-1915 гг. первыми прошли ледоколы русской гидрографической экспедиции «Таймыр» и «Вайгач», также с одной зимовкой. Возглавлял поход Борис Андреевич Вилькицкий.
Планомерное же освоение Северного морского пути с народно-хозяйственными целями началось после 1917 г. Начавшиеся тогда Карские и Колымские рейсы подготовили почву для открытия мореплавания по всей трассе. Для координации всех действий в северных морях в 1920 г. был создан Комитет Северного морского пути. И в 1932 г. впервые за одну навигацию Северный морской путь был пройден экспедицией на ледокольном пароходе Александр Сибиряков».1 Экспедиция эта предпринималась в рамках второго Международного Полярного Года.
28 июля 1932 г. «Александр Сибиряков» вышел из Архангельска. Настоящим ледоколом он не был и по своей мощности уступал «Красину», «Ленину» и «Ермаку». Руководили экспедицией капитан Владимир Иванович Воронин и известные ученые профессора Отто Юльевич Шмидт и Владимир Юльевич Визе.
В целях экономии времени исследовательские работы решено было начать только в северной части Карского моря. Через двое суток после выхода из порта ледокол миновал Канин Нос, взял курс на остров Колгуев и далее на север, вдоль берегов Новой земли. Пришлось идти через Маточкин Шар, так как Югорский Шар был забит льдами. Путь был нетрудный, льда мало, и экспедиция сэкономила время. Пересекли Карское море, остановились у острова Диксон, откуда и телеграфировали, что путь проходим. После этого караван торговых судов, дожидавшихся сообщения, двинулся по пути «Сибирякова».
На Диксоне пришлось сделать вынужденную недельную остановку, так как норвежский пароход «Вагланд» с углем опаздывал. Пароход этот был зафрахтован для Карской экспедиции. Во время стоянки члены команды посетили геофизическую обсерваторию, недавно развернутую на месте метеорологической станции. Здесь же, на Диксоне, попали в шторм, после которого приняли участие в поиске шлюпки с рыбопромышленниками, унесенными в море. В ожидании угольщика экспедиция выполнила исследовательский рейс к острову Свердрупа, находящемуся на трассе Севморпути. Требовалось определить его точное местонахождение для нанесения на карту.
Когда «Вагланд» с углем прибыл, «Сибиряков» загрузился и взял курс на Северную Землю. В своих воспоминаниях профессор Визе отмечает: «В то время, когда мы покидали бухту Диксон, здесь находилось четыре парохода и два моторных бота. В следующем году мне пришлось быть свидетелем одновременной стоянки в бухте Диксон 22 судов. Начало сбываться предсказание Норденшельда, что «гавань Диксон, ныне пустая, в короткое время превратится в сборное место для множества кораблей, которые будут способствовать сношениям не только между Европой и Обским и Енисейским речными бассейнами, но и между Европой и северным Китаем».
Благодаря отсутствию льдов на участке от Диксона до острова Домашний (на западе Северной Земли) удалось сэкономить время, которое экспедиция использовала для обхода Северной Земли с севера. Еще ни одно судно не проходило этим путем. На широте 81?07? встретили кромку льда, но продолжали продвигаться вперед, пока не вошли в торосистый лед. «Сибиряков» дошел до 81?28′ северной широты, далее идти не было возможности из-за нехватки времени и топлива. Здесь были сделаны необходимые гидрологические наблюдения и судно двинулось на юго-восток по широкой прибрежной полынье, которая постепенно сужалась. Наконец, полынья исчезла совсем, льды подошли вплотную к берегу Северной Земли. У пролива Красной Армии путь экспедиции преградило ледяное поле. Для продвижения вперед пришлось применить взрывные работы. В судовом журнале расстояние, пройденное за вахту, отмечалось уже не в милях, а в кабельтовых2.
После ледяного поля «сибиряковцы» попали в плавучий лед, еще более тяжелый. Огромные ледяные глыбы то расходились, то сжимали корабль, грозя пробить корпус. В одном месте «Сибиряков» завяз настолько основательно, что выбраться удалось только после многократных взрывов аммонала, который закладывали по 20 килограммов почти под самым носом судна.
Неделя была потрачена экспедицией на обход Северной Земли. Но результат того стоил. Карта обогатилась новыми морскими промерами, а глубоководные исследования позволили выяснить в общих чертах гидрологический режим до того совершенно не исследованных вод.
У берегов острова Малый Таймыр «Сибиряков» вошел в чистую воду, но не надолго. В тот же день у северо-восточных берегов Таймырского полуострова встретился сплоченный лед. Это было одно из самых опасных мест на маршруте. В борьбе со льдом сломалась одна лопасть винта. Но ледокол продолжал продвигаться вперед, решено было идти к устью Лены. Только здесь судно выбралось из плавучего льда и вошло в чистую воду. И здесь же «сибиряковцы» встретились с Колымской экспедицией, ждущей буксира. Однако пришла радиограмма, что рейс «Федора Литке», обеспечивавшего ее, из-за плохих ледовых условий у Чукотского побережья отменен. Колесные речные пароходы «Партизан», «Якут», «Пропагандист» и две баржи не могли сами дойти до Колымы. После погрузки угля команда «Сибирякова» решила помочь этим пароходам. Все суда взять на буксир было нельзя, отобрали два самых пригодных для перехода — «Партизан» и «Якут». Экспедиция с «велосипедами» (так назвали колесные пароходы «сибиряковцы») благополучно прибыла в пункт назначения.
Чукотское море стало еще одним опасным испытанием для ледокола. Встретился лед исключительной твердости. «Сибиряков» держался прибрежной полыньи. Не один раз во время всего пути команда сожалела, что лишена воздушного разведчика. Из-за поломок самолет, предназначенный для экспедиции, не смог принять в ней участие. В Чукотском море без него было особенно трудно. Здесь судно потеряло последние три лопасти и лишилось хода. Чтобы исправить поломку, нужно было затопить нос и поднять корму над водой. Разбившись на вахты, члены экспедиции перетаскивали на нос уголь, продукты, груз. Когда винт оставался под водой примерно на три четверти метра, пришлось остановиться — судно теряло остойчивость. В ледяной воде под руководством старшего механика работали машинисты и кочегары. За сутки удавалось поставить только одну лопасть, всего их было установлено три (четвертой не было в запасе). Экспедиция двинулась дальше, и впервые за те дни команда легла спокойно спать. Однако ночью произошла еще одна авария — не выдержал вал гребного винта. Это была опаснейшая ситуация, никто не мог предугадать исход экспедиции. Но «сибиряковцы» старались подбадривать друг друга как могли, и, шутя, переименовали свое судно в «баржу ледокольного типа с паровым отоплением».
К моменту аварии судно вышло из полосы неподвижных льдов и оказалось во власти неизученных течений. Очень медленно экспедиция продвигалась к Берингову морю. Было решено поставить импровизированные паруса из кусков брезента. Солнце светило днем и ночью, корабельный петух сбился со счета и кукарекал как попало. Настроение команды улучшилось, «Сибиряков» был переименован в «Летучего голландца». За день удавалось пройти 9 миль, все время встречались крупные льдины, которые приходилось долго обходить.
Наконец, вышли на чистую воду. Это случилось 1 октября 1932 г., у северного входа в Берингов пролив. За два месяца и пять дней от устья Северной Двины до Берингова пролива Северный морской путь был пройден. Вскоре подошел тральщик «Уссуриец», который взял поврежденный ледокол на буксир и потащил его к Тихому океану.
Экспедиция «Александра Сибирякова» сыграла большую роль в освоении Севморпути. Уже с середины 30-х годов ХХ века северная трасса Мурманск — Владивосток стала работать по расписанию, так же как и другие морские трассы в Арктике. Мурманск, благодаря своему географическому положению и наличию незамерзающего порта, вскоре стал постоянной базой Главсевморпути, «воротами в Арктику», как часто его называют и сегодня.
Источник
Решетников Федор Павлович
Ф. Решетников. Прибыл на каникулы! Масло. 1948
Решетников Федор Павлович Народный художник СССР
Работы этого признанного мастера жанровой картины вы, конечно, знаете. Они стали классикой — «Прибыл на каникулы!», «За мир!», «Опять двойка». Герои этих и многих других произведений художника — дети. Задиры, мечтатели, озорники, правдоискатели, плаксы, неутомимые исследователи жизни — они именно такие, какими вы сами были еще вчера. И какими суждено быть всем мальчишкам и девчонкам во все времена.
Ф. Решетников. Ремонт «Сибирякова» во льдах. Уголь. 1932.
Народный художник СССР, вице-президент Академии художеств СССР, лауреат Государственной премии СССР Федор Павлович Решетников тоже когда-то был мальчишкой. И, как сам говорит, «ершистым». Биография его проста и в то же время необыкновенна. Проста, потому что судьба художника похожа на судьбы многих его сверстников, вступивших в жизнь вскоре после победы Великого Октября. Необыкновенна, ибо неотделима от удивительной биографии нашей Родины.
Федор Павлович — гость «Юного художника». В беседе с корреспондентом журнала он вспоминает юность, рассказывает о своем творчестве.
— Федор Павлович, среди ваших картин, посвященных детворе, есть одна, которая называется «Из окна». Взобравшись на кресло, малыш выглядывает из окна. Тянется, стараясь увидеть побольше. О чем он сейчас думает?
— Может, и не думает пока. Просто смотрит. Вон там человечек идет. Вон еще что-то виднеется. Что? В следующее мгновение он задаст себе этот вопрос. Спросит у старших — они постараются объяснить. Мальчишка подумает и задаст следующий вопрос: «А что там, где не видно?» Затем еще, еще… Одним словом, взрослым он теперь покою не даст. Я таких ребятишек люблю. Вот и в другой картине — «Мальчишки» — у меня тоже такие изображены. Только постарше. На крышу залезли, спутник высматривают. Представляете, что с мамами будет, если узнают, где ребята! А те — о своем: «Летит!» Потом совсем подрастут и поймут, что пора самим на вопросы отвечать. Тогда не только за горизонт — за край света заберутся.
Ф. Решетников. О. Ю. Шмидт на подступах к Северному полюсу. Карандаш, акварель. 1932.
— Федор Павлович, а правда, что мальчишкой вы сбежали из дома?
— Сбежал. Взял пучок кистей, узелок с красками, сухари, одежку кое-какую — и на станцию. Только мне тогда уже пятнадцать лет было. В те времена вполне взрослый человек.
— Вы рано начали рисовать?
— Видите ли, какая штука. Отец был потомственным иконописцем. Правда, ни его, ни маму я не помню. Мне и трех лет не было, когда они умерли. Но мастерскую, которую отец своими руками построил, очень хорошо помню. Там мы с братишкой часто проводили время, и нос у меня всегда был в краске. Старшей сестре, которая нас воспитывала, нравилось, что дети всегда при доме.
Но однажды дом сгорел. Какое-то время мы жили в людях, пока не забрал к себе старший брат Василий. Он пошел по стопам отца, учился в Киевском художественном училище. Но с третьего курса ушел — надо было нас, малышей, кормить. Он все умел: стены расписывал, лепнину делал, декорации писал. Я у него многому научился. Сначала просто наблюдал. Потом, | когда стал постарше, начал помогать Василию. Мыл кисти, растирал краски. Неудивительно, что со временем я и сам стал рисовать. Особенно хорошо, как говорили, удавались мне портреты. Помню, я даже зарабатывал на них: кто давал кусок жмыха, кто горсть зерна. Это было кстати. Брат обзавелся семьей, а время голодное — шел 1922 год. И вот один раз я подумал, что могу, пожалуй, прокормиться и сам.
И я ушел. В первый раз побег не удался. Брат меня настиг на станции и отвел домой. Но я твердо решил начать самостоятельную жизнь и в следующий раз был хитрее. Ушел к товарищу и три дня никуда не показывался. А когда все решили, что Федя уже далеко, я пошел на станцию, сел с боем в переполненный мешочниками товарный поезд и уехал… Около года скитался. Портреты мои оказались мало кому нужны, потому что был сильный голод и люди думали о другом. Рисовал мало. Но однажды оказался на станции Гришино в Донбассе. Там я впервые почувствовал себя художником.
— Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.
— Меня привлекли звуки рояля, которые неслись из разбитых окон одного особняка. Вошел. Кроме дивана и разбитого рояля, в доме ничего не было. На стенах висели пустые рамы — картины хозяин, должно быть, вывез за границу. Дело было зимой, по залам ходили люди в верхней одежде, курили, разговаривали. Каким-то чутьем я понял, что это клуб. В одной
комнате было особенно людно и накурено. Зашел туда и спросил, не нужен ли художник. «А что ты умеешь?» — последовал вопрос. Я ответил, что могу нарисовать Карла Маркса. Дали кусок обоев, уголь у меня был. Экзамен выдержал.
На жительство определили к одной старушке — тут же при клубе. В каморке у нее топилась плита, и я сразу согрелся… Время от времени давали новые задания — то написать лозунг, то афишу, то декорацию. Вскоре я решил, что голые стены клуба необходимо расписать, и предложил свои услуги правлению. Надо сказать, что, постоянно бывая среди рабочих, я уже прошел кое-какую школу политграмоты. Поэтому, когда спросили, что буду рисовать на стенах, выпалил: «Смычку города с деревней». Руководство отнеслось одобрительно, так как тема была актуальная.
Ф. Решетников. Первые Герои Советского Союза. Масло. 1976.
Но как решать ее? Ведь никогда прежде я не расписывал стены, только наблюдал за работой брата. Трюк мой был довольно нахальный, но обратной дороги не было. Припомнил, что и как делал Вася, и принялся за работу. На центральной стене написал «смычку», на боковых — фигуры рабочего с наковальней и красноармейца с ружьем. Простенки заняли сатирические образы: буржуй, белогвардеец, кулак. Исполнено было все довольно примитивно, хотя и с оглядкой на превосходные работы Моора и Дени. Но хуже то, что перед грунтовкой я забыл снять побелку, как это всегда делал брат. Живопись моя через некоторое время стала давать трещины. Однако руководству клуба и зрителям она нравилась. Что тут делать — гордиться или огорчаться? Во всяком случае, я не унывал. Понимал, что самые главные испытания еще впереди.
До института надо было дорасти. Ведь мое образование составляло тогда два класса начальной школы. Еще года два я работал. Сапожничал, малярничал, плотничал, спускался в шахту. И конечно, рисовал. Под конец попал на Побединский угольный рудник — это недалеко от Москвы. Какие там были чудесные ребята! На руднике я вступил в комсомол. И вскоре по путевке рудкома был направлен в Москву. Сначала на Рабфаке искусств получал свою недополученную грамоту, овладевал азами изобразительного искусства. И только потом поступил во ВХУТЕИН… Между прочим, и на рабфаке и в институте — всюду ходил с блокнотиком и делал много карикатур и дружеских шаржей. Это помогло мне стать участником знаменитого полярного похода на ледоколе «Сибиряков».
— Но как удалось вам, студенту, попасть в экспедицию, куда отбирали из тысячи — одного?
Ф. Решетников. «…Мы пронесли корабль буквально на своих плечах». Акварель. 1932.
— Это целая история. То было время стремительного освоения Арктики. Экспедиции следовали одна за другой. На лето 1932 года был намечен поход «Сибирякова». Ледокол должен был осуществить вековую мечту мореплавателей — пройти от Архангельска до Берингова пролива за одну навигацию. Значение этой экспедиции я не слишком хорошо представлял, но очень хотелось побывать в Арктике. Увидеть вечные льды, полярное сияние, белых медведей… Словом, чисто мальчишеская жажда нового, неизведанного. И я поставил перед собой цель: во что бы то ни стало попасть на ледокол. До отплытия осталось дней двадцать пять, не больше.
Начальником экспедиции был замечательный советский ученый Отто Юльевич Шмидт. Я его знал в лицо. И вот вдруг увидел на улице. Пошел следом. Он сел в трамвай, я тоже. Стоял чуть сзади, смотрел, запоминал. Потом начал зарисовывать его в блокнотик. Шмидту передали монету — не оборачиваясь, он протянул ее мне. Я нарочно не беру, жду, когда обернется, чтобы получше рассмотреть. Обернулся. То же самое я проделал еще раз… По этой зарисовке я потом сделал дружеский шарж и понес его показывать Отто Юльевичу. Леонид Муханов — мой товарищ, зачисленный секретарем экспедиции, — представил меня. Рисунок Шмидту понравился, но, когда он услышал о моей просьбе, сразу стал холоден: «Мест нет. Экспедиция набрана год назад».
Что делать? Я собрал чемоданчик и отправился в Архангельск, где «Сибиряков» стоял на погрузке. Муханов просто в ужас пришел, когда увидел меня: «Ты зачем?» Я ему объяснил свой авантюрный план: спрятаться в укромном уголке и выйти где-нибудь среди Баренцева моря, когда уже никто не решится сбросить меня в волны. Муханов обещал помочь, и мы начали готовить местечко в трюме и продукты.
Но прежде я решил еще раз проехаться на своем любимом коньке. Муханов заводил разговор с кем-нибудь из членов экспедиции, а я, прикрывшись газеткой, стоял в стороне и быстро делал набросок. Вскоре накопилась целая галерея дружеских шаржей. Мы наклеили рисунки на большие листы ватмана и вывесили в кают-компании. Сразу набежали люди — друг друга узнают, смеются… Послали за Шмидтом. Он пришел, тоже начал рассматривать карикатуры. Стою я в углу ни жив ни мертв и вдруг вижу: у Отто Юльевича плечи от смеха трясутся. «Кто это сделал?» — спрашивает. Показали на меня. Шмидт сразу узнал, нахмурился, бороду в кулак и вышел.
Ф. Решетников. Профессор Г. JI. Ушаков начальник Северной Земли. Акварель. 1932
Но тут все на мою сторону встали. Снарядили к Отто Юльевичу делегацию. Он сначала и слушать не хотел, а потом задумался. И вдруг спрашивает: «А как у нас библиотека?» Му- ханов сразу на передний край: «Очень большая и в страшнейшем беспорядке». — «Ладно,— говорит Шмидт, — зачисляю вас библиотекарем, но работать будете как все». Назавтра ледокол вышел в море. Это был счастливейший день в моей жизни. Кстати, день моего рождения.
— Что вы делали на «Сибирякове» как художник?
— С самого начала, помимо всяких других дел, которых было очень много, я работал над «Ледовитыми крокодилами». Такие длинные бумажные простыни, на которых наклеены рисунки и дружеские шаржи с шутливыми подписями. Они рассказывали о тех или иных событиях из жизни экспедиции. Например, в Чукотском море в борьбе с тяжелыми льдами у ледокдла сломался винт. Сначала лопасти, а когда заменили их новыми, отломился вал. Как быть? Стали перед носом у ледокола взрывать аммоналом лед. Когда образовывалась лунка метра полтора в диаметре, набрасывали на торосы буксир и подтягивались с помощью лебедки. Снова взрывали и снова подтягивались. На мачты поставили паруса из всего имеющегося брезента. Если подходили к полынье, то попутный ветер гнал корабль до следующей кромки. Последние пятьдесят миль шли дней пятнадцать, но дошли! Тем временем в «Ледовитом крокодиле» появлялись рисунки, посвященные этим событиям.
Ф. Решетников. Из окна. Масло. 1970.
Интерес к газете был очень большой. Обычно мы вывешивали ее ночью. Но люди все равно выходили из кают, чтобы посмотреть новый выпуск. Вместе эти газеты составили своеобразную летопись экспедиции… Параллельно шла другая работа, скрытая от людей. Наблюдал, делал зарисовки, эскизы, портреты. Готовил материалы для будущих работ. Не раз потом к ним обращался.
— Федор Павлович, за поход на «Сибирякове» вы были награждены орденом Трудового Красного Знамени, причем получили эту высокую награду первым среди комсомольцев, студентов…
— Если уж речь об итогах экспедиции, скажу вот о чем. Я шел в Арктику за экзотикой. А увидел прежде всего людей. Замечательных людей, которые стали моими товарищами, примером в жизни.
— Через год вы со многими встретились на «Челюскине»?
— Во вторую экспедицию меня пригласили официально. Ледокол должен был повторить путь «Сибирякова», но с практической целью: доставить грузы на остров Врангеля, сменить зимовщиков, которые не могли выбраться оттуда уже четыре года. Вот почему на судне оказались женщины с ребятишками, целая бригада плотников, которую послали строить разборный барак. Но до острова мы не добрались…
Сейчас я хорошо понимаю, что имел в виду Шмидт, когда вдруг решил взять меня на судно. Поход предстоял трудный. Могла быть зимовка, могла случиться катастрофа. Отто Юльевич увидел, как реагируют люди на мои шаржи, и подумал, что веселая шутка в таком опасном деле очень может пригодиться. Экспедиция «Челюскина» показала, что он не ошибся.
Беседу вел В. Сидоров
Источник